Оценка и значение. Богословское и литературное наследие

Григорий Богослов: биография

Богословское и литературное наследие

Литературное и богословское наследие Григория состоит из 245 посланий (писем), 507 стихотворений и 45 «Слов». Биографы отмечают, что Григорий был в первую очередь оратором, а не писателем, слог его сочинений характеризуется повышенной эмоциональностью.

«Слова»

Собрание 45 бесед (Слов) составляет основную часть литературного наследия Григория. Слова охватывают 20-летний период его жизни: самые ранние (1—3) относятся к началу священнического служения Григория в 362 году, а последние (44—45) были произнесены весной 383 года, вскоре после возвращения в Назианз. Около половины Слов (с 20-го по 42-е) первоначально составлены во время пребывания Григория в Константинополе. В 387 году сам Григорий подготовил сборник 45 избранных бесед, стремясь, по-видимому, предоставить священству образцы различных видов проповеди.

Слова чрезвычайно разнообразны по тематике и жанру. Они включают, в частности, надгробные слова (7, 8, 18, 43), обличения императора Юлиана (4, 5) и еретиков (27, 33, 35), слова в память священномучеников (16, 24, 35, 44), беседы на Богоявление (38), Крещение (40), Пятидесятницу (41) и другие праздники. Первая и последняя (45-я) беседы были произнесены на Пасху. Во многих беседах Григорий говорит о себе и событиях своей жизни. Так, уже в самом начале 1-го Слова он упоминает о добром принуждении, подразумевая своё рукоположение по настоянию отца; в 3-м Слове оправдывает своё удаление в Понт; а в 33-м Слове говорит о своём противостоянии с арианами. Ряд Слов имеют адресатом отца Григория (9, 10, 12) или произнесены в его присутствии; среди адресатов Слов есть и Василий Великий (10) и Григорий Нисский (11). Важнейшее место в наследии Григория занимают Слова о Богословии (27—31), посвящённые догмату Троичности, они и принесли Григорию славу богослова.

Письма

Сохранилось, по разным оценкам, до 245 писем Григория Богослова, большая их часть была написана и собрана им самим в сборник, составленный в последние годы жизни, по просьбе родственника Никовула. Сохранилась обширная переписка Григория с Василием Великим: в письмах Григорий вспоминает их совместное проживание в монастыре, поздравляет Василия с епископской хиротонией, в поздних письмах он уже обвиняет Василия в вовлечении его в борьбу с арианами и возведении себя на Сасимскую кафедру.

Богословский интерес и значимость представляют два письма Григория к Кледонию, в которых он рассуждает о природе Христа и выступает с критикой учения Аполлинария Лаодикийского и послание к монаху Евагрию о Божестве.

Стихотворения

Большинство стихотворных сочинений были написаны Григорием в последние годы его жизни после возвращения из Константинополя. Стихи написаны не только на богословские темы, но содержат и автобиографические воспоминания, несколько стихотворений было написано Григорием на смерть друзей. Стихотворения Григория написаны в формах гекзаметров, пентаметров, триметров.

В своём сочинении «О стихах своих» Григорий сообщает о целях, побудивших его обратиться к данной литературной форме:

  • самовоспитание — чтобы писать и, заботясь о мере, писать немного;
  • создать для всех увлекающихся словесным искусством альтернативу сочинениям античных авторов, «неосторожное чтение которых приносило иногда дурные плоды»;
  • борьба с аполлинарианами, которые составляли новые псалтири и стихи: «И мы станем псалмопевствовать, писать много и слагать стихи».

Наиболее известна поэма Григория «Pro vita sua» (О себе самом), состоящая из 1949 ямбических стихов.

Оценка и значение

Богословские труды Григория получили высокую оценку современников и потомков. Патролог архиепископ Филарет (Гумилевский) писал о Григории Богослове:

Церковь почтила святителя Григория тем высоким именем, которым она почтила одного высокого между апостолами и евангелистами Иоанна. И это не напрасно. После первого Богослова Святитель Григорий первый постигал столько высокими и вместе точными помыслами глубины Божества, сколько постигать их можно человеку при свете откровения; особенно же вся мысль его, как и мысль первого Богослова, обращена была к предвечному Слову.

2. Наследие русской богословской науки

2. Наследие русской богословской науки

Другой важной задачей является осмысление богатейшего наследия русской богословской науки. В начале XX века наша богословская наука стояла на уровне западной, а в некоторых областях ее превосходила. Труды русских ученых, профессоров духовных академий, в области библеистики, патристики, церковной истории, литургики и во многих других отраслях до сего дня не утратили своей ценности [444].

После революции богословская наука в России на несколько десятилетий практически прекратила свое существование. Возрожденные в 1943 году духовные школы не ставили перед собой задачу восстановления богословской науки во всем ее дореволюционном объеме. Задача ставилась гораздо более скромная — подготовить пастырей для заполнения священнических и архиерейских вакансий. В качестве учебных пособий продолжали использоваться труды дореволюционных авторов; современная богословская литература была нашим духовным школам практически недоступна. Такая ситуация сохраняется в духовных семинариях и академиях до сего дня.

Между тем на Западе богословская наука не стояла на месте. Грандиозный скачок был сделан в области библеистики: появились критические издания текстов Священного Писания, множество монографий, исследований, статей было написано по отдельным книгам Библии, по библейской истории, библейскому богословию. В области изучения святоотеческого наследия было тоже сделано немало: появились многотомные критические издания Отцов, на базе которых могут работать ученые–патрологи. Многие другие отрасли богословской науки поднялись на новый уровень благодаря открытию новых источников, появлению более современных методов исследования. Все это богатство оставалось практически недоступным нашим богословам. Лишь в самые последние годы стали у нас появляться исследования в области библеистики и патристики, учитывающие достижения современной западной науки.

В то время как русская богословская наука в самой России была полностью разгромлена, она продолжила свое существование на Западе, в эмиграции. Именно там удалось перебросить мост между русской дореволюционной и современной западной наукой: этим мостом стало богословие русского Зарубежья — труды представителей так называемой «парижской школы». Оказавшись на чужбине, эти ученые продолжили традиции русского богословия на новой почве, в новых условиях. Встреча с Западом лицом к лицу оказалась для них весьма плодотворной: она мобилизовала их силы на осмысление их собственной духовной традиции, которую надо было не только защитить от нападок, но и представить Западу на понятном для него языке. С этой задачей богословы русского Зарубежья справились блестяще. Именно благодаря их трудам западный мир узнал о Православии, о котором до того знал лишь понаслышке.

Читать еще:  Папа римский в аду. "Ада нет": сенсационное признание Папы Франциска

Более того, именно оказавшись на Западе, представители «парижской школы» сумели преодолеть то, что Флоровский назвал «западным пленением» русского богословия. Это «пленение», начавшееся еще в XVII веке, на протяжении почти трех столетий сковывало отечественную богословскую мысль, держало ее в узах латинской схоластики. Освободиться от него можно было только вернувшись к тому, что являлось подлинно православной традицией, к святоотеческим истокам русского богословия. И это тоже удалось сделать представителям «парижской школы».

В богословии «парижской школы» я бы выделил пять наиболее заметных направлений, каждое из которых характеризовалось своей сферой интересов и своими богословскими, философскими, историческими и культурологическими установками. Первое, связанное с именами архимандрита Киприана (Керна), протоиерея Георгия Флоровского, Владимира Лосского, архиепископа Василия (Кривошеина) и протопресвитера Иоанна Мейендорфа, служило делу «патристического возрождения»: поставив во главу угла лозунг «вперед — к Отцам», оно обратилось к изучению наследия восточных Отцов и открыло миру сокровища византийской духовной и богословской традиции (в частности, творения преподобного Симеона Нового Богослова и святителя Григория Паламы). Второе направление, олицетворявшееся, в частности, протоиереем Сергием Булгаковым, уходит корнями в русский религиозный ренессанс конца XIX — начала XX века: влияние восточной патристики переплелось в нем с влияниями немецкого идеализма, религиозных воззрений Владимира Соловьева и священника Павла Флоренского. Третье направление готовило почву для «литургического возрождения» в Православной Церкви: оно связано с именами выдающихся литургистов протоиерея Николая Афанасьева и протопресвитера Александра Шмемана. Четвертое направление характеризовалось интересом к осмыслению русской истории, литературы, культуры, духовности: к нему можно отнести Г. Федотова, К. Мочульского, И. Концевича, протоиерея Сергия Четверикова, А. Карташева, Н. Зернова, чтобы ограничиться только этими именами. Наконец, пятое направление развивало традиции русской религиозно–философской мысли: его представителями были Н. Лосский, С. Франк, Л. Шестов, протоиерей Василий Зеньковский. Одной из центральных фигур «русского Парижа» был Н. Бердяев, который не принадлежал ни к одному из направлений: он считал себя не богословом, а независимым религиозным философом, но в своем творчестве затрагивал и развивал многие ключевые богословские темы. Особняком стоят и такие выдающиеся духовные писатели, как митрополит Сурожский Антоний и архимандрит Софроний (Сахаров).

Представители «парижской школы» создали целую библиотеку трудов по богословию, религиозной философии, истории Церкви, истории духовной культуры: все эти книги сегодня доступны российскому читателю. Однако можем ли мы сказать, что семена, брошенные богословами русского Зарубежья, принесли свои всходы в возрождающейся Русской Церкви? Можем ли мы сказать, что это богословие введено нами в оборот или хотя бы по достоинству оценено? Я не буду касаться таких фантасмагорических историй, как нашумевшее сожжение книг отцов Александра Шмемана и Иоанна Мейендорфа людьми, которые, по–видимому, никогда их не читали. Не буду говорить и о той критике в адрес богословов «парижской школы», которая раздается из кругов православных фундаменталистов, борцов «за чистоту Православия»: за редким исключением, эта критика исходит от людей некомпетентных, непрофессиональных и необразованных. Скажу о более важном. Труды богословов «парижской школы» пользуются популярностью в среде интеллигенции, но не изучаются систематически в духовных школах, предпочитающих строить свои учебные программы по старым образцам XIX века. Эти труды еще не вошли в оборот сегодняшней русской богословской науки. То «патристическое возрождение», за которое ратовали Флоровский и Лосский, и то «литургическое возрождение», которого чаяли Афанасьев и Шмеман, у нас еще не наступило — во многом именно потому, что их наследие нами в полном объеме не осмыслено.

Мне представляется, что не изучено у нас по–настоящему и наследие протоиерея Сергия Булгакова, одного из наиболее ярких и самобытных православных богословов XX столетия. Критика Лосского и митрополита Сергия (Страгородского) в адрес булгаковской «софиологии» далеко не исчерпала тему и не поставила точку в споре: она — не более чем начальный этап той дискуссии по трудам отца Сергия Булгакова, которая по–настоящему еще не развернулась.

Не осмыслено нами и то религиозно–философское направление, которое в первые годы после революции олицетворял молодой Лосев. Оно было связано, в частности, с интересом к философии Имени Божия и осмыслением учения «имяславцев», не получившего должной богословской оценки. Движение «имяславцев» было разгромлено в начале века по указу Святейшего Синода, однако в предсоборный период дискуссия по поводу имяславия развернулась с новой силой. Поместный Собор 1917–18 годов должен был вынести определение по данному вопросу, однако сделать этого не успел, и вопрос об окончательной церковной оценке имяславия до сего дня остался открытым. Хотел бы подчеркнуть, что вопрос этот — отнюдь не местного значения, и интересен он не только с исторической точки зрения. Спор между имяславцами и их противниками в начале XX века был не менее значителен в богословском отношении, чем спор между «паламитами» и «варлаамитами» в середине XIV столетия: имяславцы были выразителями многовековой афонской традиции умного делания, тогда как за «синодальными» богословами стояла традиция русской академической науки. Исследование конфликта вокруг имяславия может пролить совершенно новый свет на вопрос о взаимоотношениях между «опытным» богословием монастырей и скитов и «академическим» богословием духовных учебных заведений.

Наследие русской богословской науки открывает широчайшее поле для богословского творчества. Дореволюционные православные ученые и богословы русского рассеяния подготовили ту почву, на которой может сегодня произойти подлинное возрождение отечественного богословия. Нужно только воспользоваться плодами их трудов, воплотить в жизнь их заветы и продолжить то, что они начали.

LiveInternetLiveInternet

Метки

Рубрики

  • полезная информация (1430)
  • Праздники (1332)
  • День Ангела (1001)
  • молитвы (611)
  • иконы (547)
  • цитаты (102)
  • ссылочки (65)
  • Храм (16)
  • вопрос-ответ (7)
  • знакомство (3)
  • Таинства (3)

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Интересы

Друзья

Постоянные читатели

Богословское и литературное наследие святителя Григория Богослова.


Святитель Григорий Богослов

Литературное и богословское наследие Григория состоит из 245 посланий (писем), 507 стихотворений и 45 «Слов». Биографы отмечают, что Григорий был в первую очередь оратором, а не писателем, слог его сочинений характеризуется повышенной эмоциональностью.

Слова

Собрание 45 бесед (Слов) составляет основную часть литературного наследия Григория. Слова охватывают 20-летний период его жизни: самые ранние (1-3) относятся к началу священнического служения Григория в 362 году, а последние (44-45) были произнесены весной 383 года, вскоре после возвращения в Назианз. Около половины Слов (с 20-го по 42-е) первоначально составлены во время пребывания Григория в Константинополе. В 387 году сам Григорий подготовил сборник 45 избранных бесед, стремясь, по-видимому, предоставить священству образцы различных видов проповеди.

Читать еще:  Евангелие от матфея и марка. Евангелие от Матфея — толкование глав

Слова чрезвычайно разнообразны по тематике и жанру. Они включают, в частности, надгробные слова (7, 8, 18, 43), обличения императора Юлиана (4, 5) и еретиков (27, 33, 35), слова в память священномучеников (16, 24, 35, 44), беседы на Богоявление (38), Крещение (40), Пятидесятницу (41) и другие праздники. Первая и последняя (45-я) беседы были произнесены на Пасху. Во многих беседах Григорий говорит о себе и событиях своей жизни. Так, уже в самом начале 1-го Слова он упоминает о добром принуждении, подразумевая своё рукоположение по настоянию отца; в 3-м Слове оправдывает своё удаление в Понт; а в 33-м Слове говорит о своём противостоянии с арианами. Ряд Слов имеют адресатом отца Григория (9, 10, 12) или произнесены в его присутствии; среди адресатов Слов есть и Василий Великий (10) и Григорий Нисский (11).

Важнейшее место в наследии Григория занимают Слова о Богословии (27-31), посвящённые догмату Троичности, они и принесли Григорию славу богослова.

Письма

Сохранилось по разным оценкам до 245 писем Григория Богослова, большая их часть была написана и собрана им самим в сборник, составленный в последние годы жизни, по просьбе родственника Никовула. Сохранилась обширная переписка Григория с Василием Великим: в письмах Григорий вспоминает их совместное проживание в монастыре, поздравляет Василия с епископской хиротонией, в поздних письмах он уже обвиняет Василия в вовлечении его в борьбу с арианами и возведении себя на Сасимскую кафедру.

Богословский интерес и значимость представляют два письма Григория к Кледонию, в которых он рассуждает о природе Христа и выступает с критикой учения Аполлинария Лаодикийского и послание к монаху Евагрию о Божестве.

Стихотворения

Большинство стихотворных сочинений были написаны Григорием в последние годы его жизни после возвращения из Константинополя. Стихи написаны не только на богословские темы, но содержат и автобиографические воспоминания, несколько стихотворений было написано Григорием на смерть друзей. Стихотворения Григория написаны в формах гекзаметров, пентаметров, триметров.

В своём сочинении «О стихах своих» Григорий сообщает о целях, побудивших его обратиться к данной литературной форме:

самовоспитание — чтобы писать и, заботясь о мере, писать немного;
создать для всех увлекающихся словесным искусством альтернативу сочинениям античных авторов, «неосторожное чтение которых приносило иногда дурные плоды»;
борьба с аполлинарианами, которые составляли новые псалтири и стихи: «И мы станем псалмопевствовать, писать много и слагать стихи».
Наиболее известна поэма Григория «Pro vita sua» (О себе самом), состоящая из 1949 ямбических стихов.

Золотой век Святоотеческой письменности
Святитель Григорий Назианзин, Богослов

Святитель Григорий Богослов не отличается разнообразием своих литературных трудов. Среди писем его только три послания имеют характер общецерковный, тогда как вся масса в эпистолярном наследии его имеет только чисто личное значение; тем более его поэтические упражнения не предназначались для широкого распространения, и они проникнуты исключительно лирическим и личным настроением; ни одного церковного песнопения он не оставил, что, впрочем, и не было еще в духе эпохи. Остаются только его выдающиеся слова. Но среди них не мало надгробных похвальных слов; его «Защитительное слово о бегстве» может считаться особенно важным в отношении пастырском. Наконец, его пять богословских слов, которые и дали ему славу «Богослова», были данью общецерковным нуждам; они были произнесены с полемической целью против ариан. Принадлежат они к поздним годам его жизни, константинопольским. Из остальных слов выдаются его проповеди на различные праздники: Богоявления, Пасху и др. Он не оставил ни одного толкования на книги Священного Писания. Он не писал больших полемических трактатов. Он не составил богословской системы. Возникает вопрос, чем объяснить все это?
Отсутствием любви к писанию или к науке это объяснить нельзя. Он сам часто исповедывал свою любовь к знанию, к учению, к углублению в тайны божественного домостроительства. Писать он любил, и главное, умел. Стиль его может считаться образцовым для высоко просвещенного эллина той эпохи; чистота оборотов и знание светской литературы, чтобы не говорить, конечно, о начитанности в Писании, изобличают в нем достойного ученика афинских риторов и знатока христианского Откровения. Знания и проникновенности в глубины богословия у него больше, чем у св. Афанасия, и вероятно, и у друга его, св. Василия; а таланта у него, вероятно, больше, чем у них. Ленивым его назвать нельзя, хотя инертность и присущая ему непоказность были, вероятно, в нем от природы сильны. Сама же эпоха, наконец, никак не способствовала к безмолвию. Как раз наоборот, выступать надо было, и борьба с врагами истины была в те годы особенно необходимою. Чем же объясняется, в таком случае, такая сдержанность в писании вообще, а в полемических выступлениях, в частности?
Ответа, кажется, следует искать у самого св. Григория. Известно, со слов св. Григория Нисского, насколько богословские споры задевали все тогдашнее общество, и не одно образованное только. Нисский епископ свидетельствует, как споры о тончайших вопросах богословского учения проникли тогда в общественные места, базары, лавочки, бани. Богословами себя мнили если не все, то очень многие. И вот это-то общее увлечение догматическими спорами, переходящее в известную профанацию богословского гнозиса, и было, кажется, одной из причин, в силу коей св. Григорий стоял как бы в стороне от этих базарных словопрений. Интерес мирян к вопросам веры, несомненно, похвален, но когда этот интерес превращается в самоуверенность, в желание считать себя уполномоченным богословствовать без достаточных для этого данных, он становится уже церковным бедствием.
Св. Григорию принадлежит, в числе прочих слов, «Слово о соблюдении доброго порядка в собеседовании и о том, что не всякий человек и не во всякое время может рассуждать о Боге». В нем он очень ярко рисует картину современных ему неустроений в этой области. Главную причину он видит в «природной горячности и высокомерии. Не простая пламенность, без которой невозможно успеть ни в благочестии, ни в другой добродетели, но твердость, соединенная с неблагоразумием, невежеством и дерзостью» (Сл. 32, 3). К этому присоединилась, говорит он в «Слове о поставлении епископов и о догмате Святой Троицы»: «усиливающаяся ныне болезнь языка, скороспелые мудрецы, производимые вновь богословы, для которых довольно только захотеть, чтобы стать мудрыми…» (Сл. 20, 1). В Церкви должен быть порядок, «чтобы одни были пасомые, а другие пастыри, одни начальствовали, а другие были подначальными» (Сл. 32, 10). Нужна, стало быть, прежде всего подготовка для богословствования, как она нужна и во всяком ином деле. «Говорить о Боге — великое дело, но гораздо больше — очищать себя для Бога… Учить дело великое, но учиться дело безопасное. Для чего представляешь из себя пастыря, когда ты овца? Для чего делаешься головой, когда ты нога?» (Сл. 32, 12–13). «Любомудрствовать о Боге можно не всякому. Да ! Не всякому. Это приобретается не дешево, и не пресмыкающимися по земле. Добавлю еще: можно любомудрствовать не всегда, не перед всяким и не всего касаясь, но должно знать, когда, пред кем и сколько». Богословствовать можно тоже не перед всяким, а только «перед теми, которые этим занимаются тщательно, а не наряду с прочим толкуют с удовольствием и об этом после конских ристаний, зрелищ и пений, по удовлетворении чрева и того, что хуже чрева» (Сл. 27, 3). «Если ты еще младенец, если долу влачишься умом и не имеешь сил взойти к высшим познаниям, то будь коринфянином, питайся молоком. Для чего ты требуешь твердой пищи, которую члены твои, по немощи, не в состоянии еще употребить и сделать питательной?» (Сл. 32, 13). «Как в древности у мудрых евреев не позволялось молодым людям читать некоторые священные книги, потому что они не принесли бы пользы душам, еще не твердым и нежным, так и у нас надлежало бы постановить законом, чтобы не всякому и не всегда, а только в известное время и известным, лицам дозволялось учить о вере, именно тем, которые не вовсе нерадивы и медлительны умом, и не слишком ненасытимы, честолюбивы и более надлежащего горячи в деле благочестия» (Сл. 32, 32).
На самом же деле картина тогда была совершенно далека от высказанных пожеланий. «Не только между разномысленными и несогласными в учении о вере…, но и между единомышленниками, у которых в одном и том же одни и те же противники» (Сл. 22, 4). Причина, по мнению св. Григория, в том, что «божественные предметы обращаются в забаву так же, как ристание на конях и зрелища» (Сл. 21, 5). Отсюда и разделения в Церкви, где открылось «много Павлов и Аполлосов и Киф. Разделились в домах и в тесных обществах, и как бы каждый сам с собою; разделились мы, целая вселенная, весь род человеческий, все, к кому достигло слово Божие. И многоначалие стало безначалием» (Сл. 32, 4 и 5).
Вот, например, еще одно яркое описание такого участия народа-хранителя благочестия в богословских спорах, в которых большинство не имело ни малейшей подготовки, ни философской, ни богословской, но движимо было самообольщением в своем праве судить о столь возвышенных вопросах: «Я сказал, а они кричали, каждый свое. Это было то же, что стая галок, собравшаяся в одну кучу, буйная рабочая толпа молодых людей, вихрь, клубом поднимающий пыль, бушевание ветров… Они походили на ос, которые мечутся туда и сюда, и вдруг бросаются прямо в лицо. Но и степенное собрание старцев, вместо того, чтобы уцеломудрить юных, им же последовало… Эти епископы, ныне только научившиеся знать Бога; вчера учители, а ныне ученики; сперва тайноводители, а потом тайноводствуемые… А мы?… Поставили пред алтарем проповедническую кафедру и всем вопием: «Входи сюда, кто хоче, хотя бы два и три раза переменял веру»…». «Надо отсечь, как общий недуг, лишние и бесполезные вопросы, пустившие ныне столько отпрысков и ветвей» (Сл. 22, 12). Надо любомудрствовать «догматически, а не состязательно, по способу Рыбарей, а не Аристотеля, духовно, а не хитросплетенно, по уставам Церкви, а не торжища, для пользы, а не из тщеславия» (Сл. 23, 12). Поэтому, «лучший богослов не тот, кто все нашел, не тот, чье представление обширнее, а кто образовал в себе более полное подобие или оттенок, или, как бы ни назвать сие, истины» (Сл. 30, 17). Таким образом, богословие не столько в знании, сколько в жизни. Но несомненно и то, что для проникновения в тонкие вопросы богословия нужно глубокое знание, подготовка, начитанность в церковных писаниях, чем далеко не обладают скороспелые богословы-любители, «смелые на все», по словам св. Григория: «подобно грибам, вдруг вырастают из земли и мудрецы, и военачальники, и благородные, и епископы, хотя и не потрудились прежде на свою долю над чем-либо добрым… Кидайся вниз головой, и не учась, стреляй из лука, заносись на крыльях под самые облака. Довольно захотеть, а знать — дело вовсе не нужное».
Надо думать, что эта «забава богословствовать», которою недуговали многие и многие малоподготовленные, а к тому же совершенно непризванные дилетанты, и была одной из причин, а может быть, и главнейшей причиной того, почему св. Григорий был так осторожен и сдержан в писании. Казалось бы, при таком одурманенном состоянии умов, когда всякий профан считал себя авторитетом, когда святое искусство богословствования было вынесено на улицу и тем профанировано, необходимо было бы раздаться голосу вескому, спокойному, умудренному в проповедуемой истине. Казалось бы, что умам, подобным св. Григорию, и надо было бы сказать свое слово, и тем поддержать равновесие сил и оздоровить атмосферу. Но он этого не сделал и не делал вообще. Присущий ему индивидуализм, врожденное чутье духовного аристократизма и, вероятно, немалая брезгливость отталкивали его от отвратительной ему современности. «Современником» св. Григорий никогда быть бы не мог. Идти с толпой ему тоже было невмоготу. С детства впитанное им благочестие и страх Божий не позволяли ему присутствовать при осквернении святыни богословия нечистыми руками светских дилетантов, самоучек и легковесных говорунов. Потому-то так часто мы читаем в его стихотворных самоисповедях желание бросить все, уйти в любимую пустыню, к природе, к зверям, куда угодно, но только подальше от светского шума, от самомнения невежд, от вмешательства мирского элемента в то, что составляет залог, вверяемый одним только посвященным. Любительское богословствование неподготовленных мирян стирает грани между Церковью учащей и учащейся, ибо все дерзают считать себя учителями.
Архимандрит Киприан (Керн) Золотой век Святоотеческой письменности. Глава IV. Св. Григорий Назианзин, Богослов

Читать еще:  Проблема отчуждения человека в философии. Проблема отчуждения личности в современном обществе

Источники:

http://www.peoplelife.ru/79561_5
http://religion.wikireading.ru/12224
http://www.liveinternet.ru/community/3803422/post204944174/

Ссылка на основную публикацию
Статьи на тему:

Adblock
detector