Батюшка вдруг доставал из недр подрясника живое дымчатое чудо….

Батюшка вдруг доставал из недр подрясника живое дымчатое чудо…

Небо высокое, объемное, емкое. Плотные облака, насыщенные жизнью, вот-вот готовы переродиться во что-то нездешнее, обещанное, необходимое. Но в небе не видно тех, кто несколько минут назад проследил полет души, отошедшей к Богу.

Где-то на Земле осталось тело, обескрыленное в автомобильной аварии.

Земля. Путейная, 50 – ямская станция, одна из главных во Вселенной. Сюда прибывают диковинные корабли с грузом котят, птиц, детей, бабочек, черепах, кроликов, собак. Ангелы кишат: разноликие, разнокрылые, навечно удивленные. По этому адресу, в эту дорогу просились многие.

Котята, предчувствуя возможную обездоленность, стояли в очередь на воплощение, надеясь прибыть сюда. Здесь не топили, не бросали. Кормили, любили, терпели кошачьи безобразия и отдавали только в хорошие руки.

Конечно, эта маленькая женщина, которую все называли матушкой, иногда ворчала – умела она поворчать: «Расплодилось вас – как в раю. Девай, батюшка, куда хочешь!» И бывали чудеса! Иногда после службы, благословляя крестом особенно любимое чадо, батюшка вдруг доставал из недр подрясника живое дымчатое чудо и опускал его в ладони остолбеневшего от счастья прихожанина: «Тебе. Воспитывай. Холь. Бог не обидит». И где-то там, в далеких мирах, кошачья рать ликовала безмерно в эти мгновения и наизусть заучивала адрес: Земля. Путейная, 50.

Церкви, церкви на горизонте. На какой зов вечности они откликнулись когда-то, но не смогли понести его и постепенно врастали в землю, измученные тяжелыми молитвами прихожан и бескрылой поступью священников. Живых осталось немного. А я все смотрю, смотрю поверх церковных куполов, пытаюсь отыскать след знакомой души в небе. Не вижу. Не дано.

А ямская станция пыхтит, работает день и ночь. Крылья засохших не по своей воле бабочек, перья раненых птиц, голоса когда-то гостивших здесь попугаев, ломкие листья давно сгоревших деревьев, влажные взгляды кроликов, даже маленькая летучая мышь – все это веками копилось на ямской станции, потому что маленькая женщина с округлыми формами, пышными волосами и навсегда удивленным лицом никогда ничего не могла выбросить. Все казалось ей священным богатством.

Да и надо же из чего-то мастерить елочные украшения, панно, абажуры… Фиолетовые крылья дракона она сшила сама, когда поняла, что настоящего дракона заполучить не случится. Дети надували разноцветные шары, и твердыми буквами она писала на них страшные слова: зависть, гордыня, страх – давала имена головам дракона. Шары аккуратно прикрепляли к фиолетовым крыльям. Сражались беспощадно: игла на конце меча. Шесть детей – шесть голов дракона: каждый побеждал своего кровного врага…

Храм Никиты Мученика в Ярославле

Батюшка уходил рано: за окном всегда неприветливая тьма. Но путь его был дальше и глубже: в темную бездну человеческих душ, на самые окраины смыслов. Дети видели его в храме, в сияющих одеждах, с крестом и с Евангелием, легкого, радостного.

Они не знали, как разрастается человечество общим телом боли, не знали, что батюшка шел в самую ее глубину и брал, брал ее на себя, по крупице, по капельке, облегчая ношу страждущих. У него иначе не получалось.

А ямская станция Вселенной накапливала все больше подробностей, тайн, смыслов, снов, вещей – маленькая женщина старалась ничего не упустить. Но больше всего она любила заманивать к себе детей. Рожать ей нравилось. Хотелось бы и больше. Она готова была любым способом завлечь, заманить, раздобыть, прикупить где-нибудь новую ребячью душу. Дети истощали ее физические силы. Но требовались ее душе как свет.

И дети были разные: все прекрасные, на всё согласные, с глазами ясными… Комнатушки пристраивались как к скворечнику: не слишком просторные и удобные. И тут же оседал в них археологический пласт космического мусора: книги, картины, все эти памятные мятые бумажки выкинуть невозможно: знакомая девочка подарила свое первое стихотворение…

Читать еще:  Сонник: гости, к чему снится прийти в гости – полное толкование снов. К чему снится собираться

Детская одежда: а вдруг еще ребенок? Засушенные стрекозы, которым героически пытались не искрошить крылья… Перья, ракушки, галька с берегов Греции, бумажные иконки – целая рать святых, пузырьки с запахом вечности. На три Лувра детских рисунков (рисовали все, всем и помногу), ноты – старые, пожелтевшие, и новые тоже. Главное, звучали, когда им вздумается. Фантики, конечно, фантики от конфет – вкуснейшие воспоминания запретных сладостей. Детские слезы в прозрачных оболочках пасхальных яиц – все это и еще многое постепенно захватывало квадратные метры, но расширяло пространство памяти…

Дети росли то ангелами, то богатырями. У каждого проявлялся свой нрав и свои, принесенные из вечности, особенности. Иногда они оказывались очень странными, трудными, и тогда маленькая женщина старалась перепеть их в своих молитвах и песнях. Ночами вышивала своей душой причудливый ковер то одной, то другой детской судьбы. И особенный след в узоре оставляли ее слезы.

Батюшка возвращался к позднему ужину, обвешанный чужими грехами, страданиями и болезнями. Как ни старайся, их за порогом не скинешь. А дети видели, что лицо его светлело год от года, день ото дня… Да, надо было брать очередной кредит, что-то прибивать, чинить, строить – ямская станция должна была жить. Но тропа его жизни шла выше, дальше.

И, стряхивая с пальцев гной смердящих, болезных, почти разлагающихся, которых он причащал в онкологических больницах, в однокомнатных, одиноких норах, причащал, утешал и не брезговал целовать, он все легче ступал по Земле.

Жизнь казалась таинственно-бесчеловечной и бессмысленной над этой свежей могилой, заваленной цветами. Оправдать Бога в эти минуты старались многие. Но это те, кто смотрел на случившееся в упор, из-за угла собственной жалости. Из-за угла правда жизни всегда страшнее и горше. Непереносимее. А кто-то мерил все иным масштабом, пытаясь пригубить радость, которую несла в себе эта трагическая смерть. И те, и другие были правы. И одинаково беспомощны.

А на ямской станции маленькая женщина в окружении детей, котят, кроликов и ангелов смутно догадывалась о чем-то.

Батюшка-лес, матушка-реченька

В заповедном бору, где дружили дубы вековые с соснами, что зелёными стоят зимами снежными и звонкими вёснами, посреди хоровода берёзок и рябин, в корнях плакучих ив и светлых осин бежал ручеёк серебристый, журчал водой ключевою, чистой.

Много лет бежал ручеёк неприметной тропой, искрился прозрачной водой, торопился с другими ручьями встретиться-слиться, в лесную реченьку-шептунью превратиться.

Реченька лесная та не глубока, не широка, спокойна и тиха. Издревле несла воду своей дорожкой, то свернёт за бугорок, то засмотрится на бережок отдохнуть немножко. Подхватит веточку или одинокий листок, покрутит-поиграет, отнесёт на прибрежный песок и оставляет. Зачем? Реченька-шалунья сама не знает, всплакнёт кротко волной и дальше убегает.

Испить прохладной речной водицы приходит зверьё лесное, прилетают разные птицы. С оглядкой подходят олень с оленихой, вдалеке склонились над водой лось с лосихой, забрели кабаны с малыми кабанятами, крадутся волки с пугливыми волчатами. Утоляют звери жажду, но чутко слушают шорохи вокруг, не таится ли охотник, не крадётся ли какой недрУг.

Из-за поворота утица дикая неслышно плывёт, только рябь по воде идёт. Высматривает птица под раскидистой ветлой местечко укромное, там, из веточек и трав, сотворит гнездо своё скромное.

Всё матушка-реченька на своём пути примечает, про всех зверей и птиц многое знает. И во-он про ту сороку, что черна да бела с одного и с другого боку. Посиживает птица на ветке осины, на отражение своё в воде любуется, то бочком повернётся, то хвостом поведёт, словно перед кем красуется.

Присмотрелась птица, да так и замерла, клюв раскрыла, от удивления про всё забыла. Смотрит на Сороку зверь из воды не из местной природы! Ни на Крысу водяную, ни на Бобра зубастого не похож, страшно, но любопытно птице всё ж. Не Выхухоль с длинным носиком-хоботком, у зверька мордочка курносая и усатая притом.

– Тр-р-р! – опомнилась Сорока. – Так от страха помер-реть можно до ср-рока. В нашем лесу я всех знаю, что ты за звер-рь, никак не угадаю.
– Выдра я, – отвечает зверёк, – издалека привезённая. Красиво у вас, местность интересная, тишина вокруг и вода чистая, расчудесная.

Читать еще:  Гадание когда переедем в новую квартиру. Таро-расклад: "Переезд" (расклад с толкованием)

Вышла Выдра на бережок, по песочку скок-поскок, отряхнулась, осмотрелась кругом, улеглась под корягу. Чем не дом?

Глазом не успела моргнуть Сорока, Выдра снова в воду прыгнула и уплыла далёко.
Решила Сорока новую знакомую подождать, про бережок, ей приглянувшийся, рассказать. Ох, не терпится птице с новостью по лесу полетать, поскорее разболтать про невиданного зверька, что поселился под корягой у бережка.

Выдра уж обратно плывёт, в зубах рыбку несёт. Говорит:
– Угощаю тебя, птица-трещунья. Только уговор: хочу я тут жить-поживать, а ты всякий раз давай мне знать: кто в кустах крадётся, кто крыльями машет и бесшумно за добычей несётся.

Кто Сороку угощает? За трескотню да болтовню только прогоняет. Рыбка-то речная вкусная такая. Забрала птица подарочек и была такова, забыла благодарности слова. Не верьте Сороке, про неё ещё та идёт молва.

В заповедном лесу невиданный зверь появился, за денёк на бережке обжился. Поплавает, на песочке полежит и снова в речку, за рыбкой, спешит.

Батюшка-лес промолчал, многих зверей и птиц в своих чащах укрывал. Матушка-реченька повидала немало, от нового зверька ей хуже не стало.
Тихо вокруг, спокойно, живут звери и птицы привольно.
Хрустнет где веточка, пропоёт птица.
Началась про речку да лес рассказка-небылица.

Батюшка вдруг доставал из недр подрясника живое дымчатое чудо….

Рассказы и истории священников

Составитель Татьяна Стрыгина

©Издательский дом «Никея», 2016

Три восточные царя

водят пальцем по бумаге

и, губами шевеля,

слог приклеивают к слогу:

слог, похожий на дорогу.

Маленькое полутемное укрывище от непогоды на окраине Вифлеема. Шорох золотой пахучей соломы. Горячее дыхание вола. Негромкое переступание ослиных копыт. Мать, склонившаяся над деревянными яслями. Тихое ангельское пение. Пастухи, в замешательстве перешептывающиеся у входа. Шуршание роскошных царских одежд, так не подходящих для путешествия, но столь подобающих случаю и достоинству путников…

Сколько бы раз я ни обращался к образу Рождества Христова – иконописному или словесному – волхвы всегда живо волновали мое воображение. Может быть, их царское достоинство тому причиной, может быть, род занятий, завораживающий меня с отрочества, – звездочеты. От этих загадочных путешественников мы получили обычай преподносить друг другу дары на Рождество.

Мне часто кажется, что наш дед Мороз это вовсе не Святитель Николай, (будто у самого любимого на Руси святого помощника мало дел на земле!), а вот такой волхв, который «иным путем отошел в страну свою» и каким-то чудом заблудился в снежных равнинах нашей северной родины, живет теперь здесь и приносит зимой подарки всем маленьким детям по любви своей ко Христу. А может быть, как в рассказе С. Н. Дурылина «Четвертый волхв», он и не видел еще Христа, ходит по нашим лесам, «пещорам» и «пустыням-густыням», имеет русское имя, собирает «со всей земли, от праведных трудов, от хресьянских, отовсюду по зернышку», чтобы свой дар принести Ему.

Такими волхвами мне представляются авторы, чьи рассказы собраны в этой книге.

Священник-писатель – явление не новое, но хорошо забытое за семьдесят лет богоборческой власти. Эти люди пишут о нас с вами, они говорят на одном с нами языке. Их произведения, как правило, просты и верны традициям реализма, даже если это святочный рассказ, граничащий с чудом. Главное их достоинство – они задевают за живое и мало кого оставляют равнодушным. И это не удивительно, ведь где бы и когда ни происходили эти истории, любовно собранные и записанные авторами, они очень узнаваемы и всегда свидетельствуют о живом присутствии Бога в нашей жизни. Это ли не лучший дар волхва с русским именем Родившемуся в эту ночь!

Поэт Николай Клюев писал когда-то:

Ныне сказанья, возможно, стали не столь певучи как прежде, но они о том же. Герои их делают с радостью трудную и прекрасную работу любви: спешат на помощь, дарят праздник, совершают маленькие чудеса своими руками.

Авторы похожи на своих героев, и, конечно же, на волхвов, которые собирают зернышки сказаний и житейских историй, чтобы смолоть их мукою; ищут воду «безмутную, без одной соринки»; пекут хлеб, чистый и честный, – «дар земли своей», чтобы принести его Христу; видят Звезду, находят «путь прям» и отправляются в долгое путешествие, свидетельствуя о рождении Слова.

Александр Логунов, поэт и музыкант

Священник Александр Шантаев

После навечерия Рождества, долгой службы с вечерней и царскими часами отец Трифон пришел домой, покормил кур и собаку и снова стал собираться. Матушка Вера, перебиравшая гречу на кухонном столе у окошка, заслышав сопение (это отец Трифон искал рукой пройму рукава за спиной), подняла зоркие серые глазки поверх очков и спросила словно безо всякого интереса:

Читать еще:  5 июня какой знак гороскопа. Восточные животные в астрологическом гороскопе

– Куда это ты, Трифон Иванович?

Батюшка засопел еще громче – нашарить злополучный рукав никак не удавалось, и, обидевшись на него, он заворчал:

– Сколько просить тебя: вшей клинышек в поясницу, не видишь, подрясник-то совсем тесный!

– Он не тесный, а старый, – отвечала из своего угла матушка. – Куда уж его подшивать. У отца вон Воздвиженского, как ни приедет – то подрясник новый, то ряса, и с пуговками, и с лямками, а то и греческого кроя! Спросил бы, где это ты, отец Геннадий, шьешь себе? Может, и нам устроишь?

– Отец Воздвиженский – академик, он с архиереями обедает, ему без этого нельзя. У него один материал, наверное, рублей триста стоит.

– Триста! Да там никак не меньше тысячи, не говоря уж о плате за работу…

– Так что же ты несешь тогда? – Отец Трифон окончательно рассердился и повторил, передразнивая жену: – «Где это ты, отец Геннадий, шьешь себе?» А где мне столько денег набрать?

– А то не мог бы? – Матушку тоже раззадорил спор.

– А то мог бы? Только разве если старух в деревне отпеть всех скопом…

– Кабы не трусость твоя, Трифон Иваныч, – гнула свое матушка, – глядишь, за сорок лет службы насобирал бы себе и на подрясник, и на рясу. Другие отцы вон и на машину, да не на одну, насобирали, а у нас даже телефона нет! А то этим дай, тем помоги, там послужи – а денежек нам не надо, спаси Бог! Хорошо тебе, батюшка, другим-то добро творить…

Голос матушки, затронувшей больную тему, задрожал, а глаза ее вмиг увлажнились.

– Мать, ну что ты, в самом деле! О том ли говоришь? – Отец Трифон с великой нежностью взял жену за плечи и поцеловал в макушку. – Ты – моя ряса, – он снова чмокнул супругу в голову, – и архиерей, и тысяча рублей… – От неожиданной рифмы он засмеялся, улыбнулась и матушка.

– Да ну тебя, Трифон Иванович! Ты – известный человекоугодник. Лучше скажи, куда опять собрался?

– Пойду схожу Татьяну причастить. Обещался навестить бабку перед Рождеством…

– Батюшка! Прилег бы лучше перед всенощной! Не молоденький ведь уже, а к Татьяне успеется – можно и в другой раз сходить. У нее уже все концы и сроки перемешались.

– Матушка, не перечь! Успею и сходить, и поспать достанет времени…

Довольный, что последнее слово на этот раз осталось за ним, отец Трифон натянул выцветшую бордовую скуфью с заметной рыжиной, накинул пальто, подхватил баульчик и бодро вышел в сени, а оттуда на двор. Из-под крыльца ему бросилась в ноги пегая дворняжка Гулька, задорно виляя хвостом и всячески выказывая свою радость.

– Гулька, а ну поди, не мешай! – Отец Трифон отмахнулся и пригрозил: – За мной не ходить, сиди дома!

Гулька, присев на задние лапы, нетерпеливо перебирала передними, подвизгивая и страстно желая помчаться вслед удалявшемуся хозяину, но ослушаться его не посмела.

Полуденное солнце ярко светило с высокого чистого неба. От мороза снег под ногами сухо поскрипывал. Ветви деревьев покрылись белейшим пухом и приняли вид причудливых стеклянных букетов, вымороченных и бесчувственных в своей томной красоте и хрупкости. Из печных труб потянулись вверх длинные дымные шлейфы, словно вся деревня изготовилась сняться с места для какой-то зимней перекочевки.

Отец Трифон любил такое состояние природы и всегда чувствовал себя в это время счастливо, особенно накануне больших праздников, когда душа умирялась в тихом предвкушении службы. Он шел по улице, здороваясь со встречным людом, переговариваясь с ребятишками и поименно отвечая на поклоны и приветствия.

– Здравствуй, Марья! Что? Будет, а как же! Непременно будет всенощная, приходи…

Встреченная старушка, румяная и сморщенная, как лежалое яблоко, и закутанная в пуховый платок, заснеженный по краю, осклабилась:

– А в избу-то не заберутся, пока в церкву пойду?

Источники:

http://www.pravmir.ru/batyushka-vdrug-dostaval-iz-nedr-podryasnika-zhivoe-dyimchatoe-chudo/
http://www.proza.ru/2015/12/03/424
http://www.litmir.me/br/?b=607332&p=1

Ссылка на основную публикацию
Статьи на тему:

Adblock
detector